Этот вечер в кругу семьи был похож на предыдущие пятничные вечера как брат-близнец. Мама хлопотала наседкой, пытаясь скормить Ларисе недельную норму домашних разносолов, та категорически протестовала, отец невозмутимо ужинал, степенно поднося ко рту ложку, и лишь изредка усмехался в усы, наблюдая за «сражением» жены и старшей дочери. И Аленино опоздание к ужину являлось обязательной составляющей выученного и отработанного до автоматизма сценария всех пятничных вечеров. Первая часть «сценария» всегда отыгрывалась без запинки:

– Лара, ты совсем ничего не ешь!

– Я ем! – Лариса возмущенно фыркала и демонстративно зачерпывала ложкой из тарелки, чтобы мама хоть ненадолго сменила излюбленную тему. Мамы хватало ненадолго:

– Лариса, у тебя почти полная тарелка! Тебе разве не нравится, как я готовлю?

– Нравится! Очень нравится! Но я не слон – съесть столько! Я уже сыта.

Здесь уже фыркала мама, скептически пожимая плечами и передразнивая дочь:

– «Сыта»… Клюнула, как цыпленок – и сыта. Ты, как стала жить отдельно, похудела страшно, наверное, совсем ничего не ешь. И все в сухомятку. Давай, положу добавки…

– Нет!!!

В тот момент, когда «кулинарные страсти» достигали своего апогея, на сцене появлялся отец. Он степенно откладывал в сторону ложку, промокал салфеткой усы и, вступаясь за старшую дочь, спокойно и невозмутимо осаживал жену:

– Оля, оставь, ну что ты, в самом деле? Не хочет она больше – значит, и правда не хочет. Девочка взрослая, за свои желания-нежелания отвечает. Гляди, добьешься того, что Ларка вообще перестанет к нам приходить.

И незаметно подмигивал дочери.

– Чего это она перестанет к нам приходить? – мать упирала руки в бока и разворачивалась к усмехающемуся отцу.